Четверг, 04.03.2021, 10:18
Приветствую Вас Гость | RSS

Воспитатели и Учителя Альма Матер

Категории раздела
Первый факультет [27]
Периоды [15]
Выпускники [30]
УиС [27]
Руководители отделов и служб Управления училища.
Кафедры [28]
Факультеты [5]
Воспитатели [76]
Учителя [184]
Политработники [15]
Книги [53]
об училище
Первый факультет [0]
1979 слушатели 1979 курсанты 1980 слушатели 1980 курсанты
СМИ [5]
Второй факультет [1]
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа

Каталог статей

Главная » Статьи » Учителя

Статья
Газета "Горьковский рабочий" от 30.01.1965 г. и 3.02.1965 г.
 
Ник. ШЕВЧЕНКО.
 
Жизнь не те дни, что прошли, а те, что запомнились.
П. ПАВЛЕНКО.
 
 
ОТЦА своего, Николая Оси­повича Дианова, он видел редко. Это были короткие, но памятные встречи.
...Вот он, пятилетний мальчу­ган, вцепившись в материнский подол, семенит босой по улицам Иваново-Вознесенска — пыль­ным, ухабистым и неосвещенным. Пальцы на ногах разбиты в кровь, но он не хнычет, а только спрашивает время от времени:
— Мам, куда ты меня та­щишь? Ну, ма-ам?..
Мать прикрывает ему рот шер­шавой ладонью и шепчет испу­ганно:
— Тише, Васятка, на закудыкивай, а то, неровен час, жандар­мов накличешь...
На окраине города из-за тем­ной ветлы вышел навстречу муж­чина.
— Ты, Осипыч? — сторожко окликнула мать.
— Я, Оля... — и сильные руки схватили Васятку под мышки, ото­рвали от земли. Он бьется, сту­чит ногами. — Что ты, сынок? Это ж я, отец твой.
А мать всхлипывает:
— Дожил, добродяжничал. Дите родное уже не узнает.
Отец усаживает Васятку под дерево прямо на прохладную мшистую землю и отводит мать в сторону: видно, не хочет, чтоб сынишка слышал их разговор.
— Успокойся, Оля. Ведь не по своей воле уезжал... Теперь вот опять нельзя здесь оставать­ся...
— А мне-то как же? В соло­менных вдовах ходить? — Мать плачет, потом затихает и гово­рит решительно и резко: — Что ж, уходи, скитайся, раз тебе твои комитетчики дороже родной семьи. А мне, вижу, с другим счастье искать...
 
     И стал Васятка после того ве­чера значиться по бумагам не Диановым, а Василием Александ­ровичем Бабуриным, хотя к от­чиму не пошел — остался у ба­бушки, Натальи Наумовны. Прав­да, рабочие звали его, как преж­де, «сыном Осипыча», и в ува­жение к отцу не так строго су­дили его за ребячьи проказы, на которые он был большой выдум­щик.
     Водопровода в ту пору не бы­ло в городе, и колодцы там и сям виднелись на улицах. А под их островерхими крышами — спе­циальные ящички. Туда горо­жане, которые состоятельнее, клали для нищих разные подая­ния. За ними-то, за этими подая­ниями, и охотились вечно голод­ные фабричные ребятишки. При этом детская фантазия без труда превращала колодезные сру­бы в неприступные башни таин­ственных замков.
     И вот однажды Васятка подбе­жал к колодцу и стал шарить в ящичке, но вместо хлеба ему попалась пачка каких-то бумаг.
     — Ребята! — крикнул он, — глядите, что я нашел.
     — А ну, положь назад! — раз­дался из темноты строгий хрипловатый голос, и желез­ные пальцы больно стис­нули плечо мальчишки. Приятелей, конечно, будто ветром сдуло, а Васятка попался. Выру­чил его подошедший ра­бочий.
     — Что ты шумишь! — успокоил он хриплого.— Не видишь, что ли? Ведь это нашего Осипыча сы­нишка.
     — Нагнулся, взъерошил Васяткины вихры и сказал ласко­во: — Ты, парень, не робь. Будь, как отец. Его дорогой иди. Верная это дорога... А бумаги возьми. Разнесете с ре­бятами по домам, — ко­му на крылечко, кому в подворотню подбрось­те...
 
     «БУДЬ, как отец...»
     Слова эти крепко застряли в памяти подроста. Но какой он, его отец? Где он сейчас и что с ним? Говорили, что он еще в 1902 году вступил в партию и пошел за Лениным. Но что мог знать о том времени Васятка, когда ему тог­да и двух лет не было? В пер­вую революцию — он это сам слышал — отца называли «боевиком», рассказывали, что он вместе с М. В. Фрунзе подни­мал рабочих на вооруженную борьбу. Потом слух прошел, что Николая Осиповича арестовали, что будто бы он вез из-за гра­ницы оружие, его схватили и по­садили в Шлиссельбургскую кре­пость...
     Как не гордиться таким от­цом! И, конечно, Василию при­ятно было слышать, когда его называли сыном Осипыча. Он за­метил, что это твердо закрепив­шееся за ним имя было своеоб­разным паролем, по которому его, как родного, принимали в любом рабочем коллективе. Но при этом он все чаще начинал испытывать какую-то неловкость, будто чужую славу себе при­сваивал. «Пора к делу отца и что-то свое прибавить», — думал он.
     В ту пору он уже работал на одном из предприятий фабрикан­та Бурылина подручным слесаря. А освоить специальность помога­ли ему те двое рабочих, с кото­рыми он познакомился у колод­ца. Они оказались замечательны­ми людьми, только вот к их фа­милиям парень привык не сра­зу. Одного звали Мухиным, хотя по комплекции и по силе, особенно по силе, в. самый раз бы быть ему «Медведевым» или, скажем, «Слоновым». Второй был Царевым. Это уж совсем сквер­но: большевик — и вдруг Ца­рев… Потом, конечно, понял парень, что фамилии сами по себе не могут быть ни плохими, ни хорошими. Все от людей зави­сит.
     Так вот от этих слесарей, от Царева и Мухина, да от бывше­го балтийского моряка Перлова и от других передовых рабочих-большевиков, не считая, понятно, отца, пример которого всегда стоял перед его мысленным взором, Василий обучался постепенно не только рабочему ремеслу, но и азбуке самой великой пролетарской науки — науки классовой ненависти и классовой борьбы. Да и вообще вся фабричная жизнь была для Василия хорошей, хотя и суровой школой.
     Однажды утром он проверял крепление центрального вала в главном фабричном корпусе, под самым потолком работал. К этому валу снизу, от станков, паутиной тянулись ременные при­воды. И никакой, разумеется, техники безопасности... Вот вни­зу суетится между ремнями и пряжей знакомая работница Наташа. Она недавно на фабрике, из деревни приехала. Станки жужжат, и Василию кажется, что Наташа, как большая муха, бес­помощно бьется в этой паутине. Вдруг страшный крик потряс сво­ды корпуса. Девушку подхвати­ло приводом...
     В тот же день остановились все три фабрики, принадлежав­шие Бурылину. Рабочие вышли хоронить девушку с красными знаменами, с революционными песнями. Василий впервые лицом к лицу открыто встретился с врагом. И тут, надо признаться, вышел у него небольшой кон­фуз. Когда на кладбище начался митинг, и кто-то крикнул: «Ка­заки!», Василий увидел, как, раз­махивая нагайкой, прямо на него мчался бородатый верзила в па­пахе. Лошадь храпела, роняла пену, казалось, минута, и она сомнет, раздавит его. И он попя­тился к кладбищенской ограде, полез на решетку. Но позади раздался насмешливый бас Перлова.
     — Табань, парень!.. Держись вместе. Отобьешься — одного засекут...
     И Василий оказался за широ­кими спинами рабочих. Но ми­нутное малодушие обошлось ему дорого. Домой он возвратился в одной галоше, а это была един­ственная в то время его обувка.
Продолжение.
ЛЕГЕНДАРНОЕ огневое время! Для нынешнего молодого поколения это история, овеянная романтикой и немерк­нущей славой. Оно смотрит на нас со страниц учебников в ли­хо сдвинутой бескозырке, в ра­бочей куртке, перепоясанной пу­леметными лентами, и с полыхаю­щим на ветру знаменем: «Вся власть Советам!».
     А для Василия Бабурина на­чалось оно до обидного прозаич­но — с зубной боли, да такой невыносимой, что ему причлось забиться в фабричную кочегар­ку и прижаться щекой к горя­чему котлу. (Другого лечения на фабрике не было). Неизвест­но, что помогло: то ли тепло, то ли великая радостная весть, которую принес ему чумазый кочегар. Он открыл дверь, весе­ло блеснул глазными белками и крикнул:
     — Ты все лежишь! А там та­кое творится... Наши сейчас к го­родской управе двинут.
     И болезнь будто рукой сняло. Захватило, закружило парнишку: митинги, демонстрации, потом поход к воинским казармам, и опять демонстрации и митинги вместе с шестнадцатью ротами солдат, перешедших на сторону революции. По ночам — патру­лирование, вылавливание черно­сотенцев и всех тех, кто грабил, убивал горожан, пытаясь ском­прометировать революционных рабочих. А днем он спешил в го­родскую гостиницу, в комитет большевиков, и, удивляясь бес­численному количеству зеркал (в жизни столько не видел!), полу­чал новое задание большевист­ского комитета: чинил электро­проводку, телефон, телеграф... Руки, привыкшие к труду, быст­ро осваивали любое нужное для революции дело, научились даже световые лозунги мастерить. Од­нажды полоснул по сердцу сде­ланный самим же призыв: «Ты должен идти в Красную Армию!», и на следующий день явился в штаб формировавшегося батальо­на.
     Перед отправкой на фронт Василий еще раз увидел отца. Не­долгой была эта встреча. Паровозные гудки звали одного в девятую армию, комиссаром 23-й дивизии, другого — в тринадца­тую армию, рядовым бойцом(*).
     Было пасмурно и ветрено. Играл оркестр. К перрону подходили все новые маршевые роты.
     — Это ты правильно сделал, что пошел в армию, — говорил отец. — Гляди, идут и идут... Вот из таких малых ручейков и собираются большие реки. Они разливаются и катят до самого океана. А из стоячей воды одна зелень да тухлость выходит...
 
     ЭТО, наверное, про него сказано в песне: «Шел парнишке ту пору восемнадцатый год...».
     Восемнадцатый год шел Василию Бабурину, когда он впервые надел красноармейский шлем. И прослужил... тридцать шесть лет! Не год, не два, а тридцать шесть лет ему каждый день надо было думать о том, что он часовой, что он не может спокойно спать, не может свободно пойти или поехать, когда и куда вздумается... Но не будем забегать впе­ред. Расскажем по порядку.
     Полк, в котором он служил, сначала направили на деникинский фронт. Впереди где-то де­ревня Ханжоновка. В ней, гово­рили, беляки засели. Сколько? Есть ли конница, артиллерия? Все это надо было еще разведать.
     — Кто пойдет? — спросил ко­миссар.
     Обычно пишут, что в таких случаях желают идти все. Только в жизни не всегда выходит по-писаному, особенно если рота сформирована недавно и солда­ты еще не обстреляны.
     Словом, как бы там ни было, а на призыв комиссара вышел в тот день один боец — Василий Бабурин. Комиссар (а он, может, всего-то на год или два был по­старше Василия) подумал немно­го и сказал:
     — Хорошо, пойдем вдвоем.
     И пошли, напряженно вслуши­ваясь и всматриваясь в беско­нечную донскую степь. А она просыпалась и закипала своей обычной жизнью, со шмелиным гуденьем в созревших травах и с звенящим от птичьего гомона не­бом.
     Возвратились они часа через три с очень важными сведения­ми о сосредоточении на левом фланге конников Шкуро. А ког­да началось наступление, Бабу­рину с Ивановым, Сорокиным и другими фабричными ребятами было приказано прикрыть пуле­метным огнем левый фланг. Они поспешили к железнодорожной насыпи. Вдруг над головой по­явились безобидные с виду кур­чавые облачка, кто-то крикнул:
     — Шрапнель, ребята! Быстрее вперед, нето всех изрешетит.
     Глядит Василий: схватился за грудь и упал, не успев слова вы­молвить, Иванов; закружился на месте, замахал рукой Сорокин, а из кисти фонтанчиком била кровь... Василия мутило, голова кружилась. Хотелось упасть на землю и зарыться, спрятаться от этого визжащего смертоносно­го черного града. Но Бабурин все бежал и бежал, один воло­чил по кочкам прыгавший пуле­мет. Только у самой насыпи его догнал подносчик патронов. Вме­сте они подняли пулемет, наско­ро оборудовали огневую; непо­далеку расположились другие пулеметные расчеты. И когда конница Шкуро ринулась к на­сыпи, пытаясь обойти наступаю­щих с фланга, ее встретил смертоносный огневой шквал.
 
     ГОДЫ, годы... Отчего вы дви­жетесь так неровно, так не­одинаково? Для молодого — скрипите арбой чумацкой, а для пожилого — мчитесь, как быст­рокрылая птица.
     Многое надо было еще доде­лать Николаю Осиповичу Дианову, а оглянулся — оказывается, и сил уже нет. Сказались и ка­торжный труд на фабриканта Но­викова, и царские тюрьмы, и фронт. Написал сыну, тот тут же приехал, но уже не застал его в живых. Не состоялась их третья встреча...
     Василий и сейчас хранит газе­ты почти сорокалетней давности, в которых старые рабочие про­щались со своим «Осипычем». Есть среди них строки, отчерк­нутые, видно, самим Бабуриным. Я приведу их:
     «Мы полагаем, — писали ветераны, — что сейчас надо нам задуматься над таким во­просом. Старые бойцы рево­люции уходят из жизни, рас­тут свежие могилы на братском кладбище. Наше молодое поколение должно взять из рук их знамя коммунизма и поклясться на братских могилах, что оно это знамя твердо понесет вперед».
     Граждане 1900 года рождения! Вы тогда были тем молодым поколением, которое принимало эс­тафету от первых бойцов рево­люции. А двадцать лет спустя, в грозные годы войны, вы показа­ли себя их достойной сменой.
     ...Отечественную войну Василий Александрович Бабурин встре­тил подготовленным военным специалистом, высоко образо­ванным командиром инженер­ных войск. Военно-инженерное училище, а затем курсы усовер­шенствования комсостава, где он работал старшим преподавате­лем, первое время размещались в Ленинграде. В начале войны они были эвакуированы в тыл. И майор Бабурин стал донимать начальников рапортами, пока его не откомандировали в действую­щую армию.
     Он побывал на разных фронтах и в различных должностях, потом был назначен и до конца войны командовал моторизован­ным инженерным соединением. За это время боевое знамя со­единения украсили два боевых ордена, а боевые действия личного состава семь раз отмечались в приказах Верховного Главнокомандования. Сам коман­дир удостоился семнадцати правительственных наград, и каждая из них — это свидетельство его доблести и геройства, его воинского умения и мастерства. Жаль, что в газетном очерке нельзя рассказать о всех орденах и ме­далях этого мужественного офи­цера. Может, сообщить о неко­торых? Но о каких? О двух орде­нах Ленина или трех орденах боевого Красного Знамени? Ко­нечно, это очень высокие награ­ды. Но, мне думается, для Ва­силия Александровича не менее дорог и тот скромный орден Красной Звезды, который он по­лучил за переправу через реку Воря. Ведь это была его первая правительственная награда в Ве­ликую Отечественную войну.
     Нет, тут трудно почти невозможно, что-либо выделить. И все же мне хочется хотя бы коротко рассказать о некоторых фактах из боевой биографии полковника.
 
Окончание следует.
 
     Примечание: * "Паровозные гудки звали одного в девятую армию, комиссаром 23-й дивизии, другого — в тринадца­тую армию, рядовым бойцом" в газете "Рабочий край" автор изложил как: "Эшелон увозил его (отца) комиссаром 23-й дивизии, а сына — рядовым бойцом 42-й дивизии".
     В этой же газете автор статьи сократил и измененил несколько других строк, но даты и места событий остались прежними. Окончание статьи приводится также из газеты "Рабочий край" в связи с отсутствием у нас ее заключительной части в газете "Горьковский рабочий".
 
 
СВЕТЛЫМ ОТЦОВСКИМ СЛЕДОМ
"Рабочий край" №103 от 4 мая 1965 г.
Н. ШЕВЧЕНКО.
 
. . .
 
     Весной 1944 года на третий Ук­раинский фронт прибыли замести­тель наркома электростанции и главный инженер Днепрогэса. Их принял командующий фронтом Толбухин. Речь шла о быстром восстановлении Днепрогэса. В пер­вую очередь надо было освободить тело плотины и другие сооружения от мин и зарядов. Эту опасную, но почетную задачу возложили на соединение полковника Бабурина.
     Самое Трудное — обнаружить и извлечь заряды. По плотине осто­рожно поползли бойцы с миноискателями. Метр за метром они про­щупывали толщу бетона. Останавливались, доставали заряд и двигались дальше. Попадались и тяжелые авиационные бомбы. Тогда делали хитроумные блоки и рыча­ги, которыми поднимали смертоносный груз, опускали его на плот и переправляли на остров, чтобы взорвать.
     Почти две недели шла борьба за плотину. Несколько десятков вагонов зарядов извлекли саперы. Они выиграли битву.
     Короткую надпись «Барс» (условное наименование бригады) ви­дели жители Никополя и Одессы, многих городов Украины, Румы­нии, Болгарии, Югославии, Венгрии, Австрии. Для друзей эта над­пись была совсем не страшной. Там, где побывал «Барс», открывались театры, школы, оживали электростанции, мосты, вокзалы.
     Когда развернулись ожесточенные встреч­ные бои близ венгерского города Секешфехервар, воины полковника Бабурина создали против фашистских замков систему минно-взрывных заграждений. Преодолеть ее врагу не удалось. Китель полков­ника Бабурина украсила награда Венгерской Народной Республики.

* * *
     Василий Александрович Бабу­рин вышел в отставку. Но солдат — всегда солдат. Шесть лет воз­главлял он парторганизацию одно­го из районных комитетов ДОСААФ, был членом райкома партии, депутатом райсовета, а сейчас заведует внештатным отде­лом Горьковского городского ко­митета партийно-государственного контроля.
     Он с гордостью говорит о своем сыне, который в 1942 году, как и отец в 1919 году, добровольно пошел на фронт. Начал рядовым, а кончил старшиной. Офицер инженерных войск продолжает дело деда и отца.
     Василий Александрович пока­зывает снимок из газеты «Крас­ная Звезда». На нем бравый под­полковник, окруженный курсанта­ми. Заметка, озаглавленная «Дело их жизни», рассказывает о Кали­нинградском (бывшем Ленинград­ском) военно-инженерном училище, из стен которого вышли многие прославленные советские начальники. Здесь начал свой путь Герой Советского Союза Д. М. Карбы­шев.
     Теплые слова сказаны в газете о нынешних курсантах, о ветера­не училища, отличном специали­сте подполковнике Г. В. Бабурине. И в памяти встает стремление Василия Бабурина, пронесенное че­рез всю жизнь: «Быть, как отец!». У Гелия Бабурина такой же девиз.
     В одном из его писем отцу есть такие стихи:
               Светлым отцовским следом
               Счастливы жизнью разной:
               Доброй, хорошей, злою
               Только не жить нам праздной,
               Жизнью не жить пустою.
     Эти слова звучат клятвой. Клят­вой сыновей, достойно идущих до­рогой отцов.
Материал предоставил Е.Волков
 
 
Категория: Учителя | Добавил: Ермаков (25.04.2012)
Просмотров: 961 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск